Записки из подполья

Первая фраза: «Я человек больной… Я злой человек». И дальше — сорок страниц без пауз, без воздуха, без права на возражение. Подпольный человек не рассказывает — он вцепляется. В читателя, в себя, в стену. Ему сорок, он бывший чиновник, живёт на петербургском дне, и у него зубная боль, которой он наслаждается. Буквально. Стонет нарочно, чтобы раздражать соседей. Потому что страдание — единственное, чем он ещё владеет. Он ненавидит хрустальный дворец. Не здание — идею: что человека можно вычислить, что прогресс починит всё, что дважды два четыре и точка. А он хочет дважды два — пять. Не потому что прав. Потому что «пять» — это его, а «четыре» — чужое. Каждый, кто в четыре утра удалял разумный черновик и писал безумный — потому что разумный был не свой, — знает этот жест. Вторая часть — мокрый снег. Петербург. Ему двадцать четыре, и он является незваным на прощальный обед бывших одноклассников. Его не ждали. Он знает. Садится. Произносит тост, который превращается в оскорбление. Его игнорируют — пьют, хохочут, уходят к девкам. Он бежит за ними. Не потому что хочет. Потому что не может вынести, что они ушли, не заметив. Лиза. Проститутка. Двадцать лет. Он находит её после всего — пьяный, униженный, трясущийся. И вдруг начинает говорить. Красиво. Страшно. Про то, как она кончит: жёлтый дом, чахотка, гроб, который понесут по грязи. Она плачет. Он чувствует власть. На секунду — бог. А потом она приходит к нему домой. Видит халат, нищету, слугу, которому он должен жалованье. И жалеет его. Обнимает. И вот тут он ломается — потому что жалость хуже ненависти. Он суёт ей в руку пятирублёвку. Она бросает её на стол и уходит. Навсегда. Он выбегает в снег. Не догоняет. Весь текст — 80 страниц. Монолог человека, который понял про себя всё и не смог с этим ничего сделать. Ни измениться, ни умереть, ни заткнуться. Голова работает — и это диагноз.