Сон смешного человека

Петербург. Ноябрь. Мокрый снег. Он идёт домой и знает: сегодня — всё. Револьвер в ящике стола, решение принято, и ничего на свете не имеет значения. Ни-че-го. Звезда в облачном небе — не имеет. Девочка на улице, которая дёргает за рукав и плачет, — не имеет. Он отталкивает её. Маленькая, мокрая, в темноте. Кричит «мамочка». Он уходит. Садится в кресло. Достаёт револьвер. И засыпает. То, что дальше, — не сон и не бред. Полёт. Тёмное существо несёт его сквозь пустоту, мимо звёзд, и он узнаёт одну — ту самую, ноябрьскую, которая не имела значения. Теперь она — солнце. Под ней — земля. Такая же. Но другая. Люди здесь не знают слова «ложь». Не потому что запрещено — потому что не изобрели. Смотрят друг на друга — и видят. Без фильтров, без подтекста, без второго дна. Деревья разговаривают. Мёртвые не уходят — их любят дальше. Нет ревности. Нет страха. Нет замков на дверях. Он плачет. Целует землю. Обнимает незнакомых. А потом — развращает их. Как именно — не помнит. Может, научил лгать. Может, показал, что можно хотеть чужое. Может, просто был собой. Достаточно одного. Рай портится медленно, потом быстро: сначала — невинная хитрость, потом — стыд, потом — одежда, потом — оружие, потом — казни, потом — наука о том, как вернуть утраченное. Они строят храмы тому, что сами уничтожили. Знакомо каждому, кто создавал чат «для близких», а через полгода мьютил его. Он бросается к ним: я виноват, распните меня, я покажу, как было! Они смеются. Хотят посадить в сумасшедший дом. Рай кончился — и теперь в нём есть сумасшедшие дома. Просыпается. Кресло. Револьвер на столе. Серый петербургский свет. Он встаёт и идёт искать ту девочку. Двадцать страниц. Один выстрел, которого не было. Одна планета, которой не существует. И человек, который вышел из дома не умирать — впервые за чёрт знает сколько лет.