Дом с мезонином

Женя — Мисюсь — стоит на крыльце и смотрит, как он рисует. Ей восемнадцать. Она читает, гуляет, кормит больных мужиков и слушает всё, что он говорит, с таким лицом, будто каждое слово — первое в мире. Он рисует пейзажи. Пруд, мостик, аллея, закат — всё мягкое, всё тёплое, всё ни к чему не обязывает. Как и он сам. Лида — старшая — ставит аптечку в деревне, учит крестьянских детей, собирает деньги на школу. Говорит: народ задыхается, нужны больницы, грамота, земство. Он отвечает: ваши школы и аптечки — заплатки, а нужно менять всё целиком. Она режет: а вы что делаете? Он молчит. Потому что ответ — ничего. Он рисует этюды, пьёт чай на веранде и рассуждает о бессмысленности малых дел с таким комфортом, какой могут позволить себе только те, кто не делает никаких. Спор между ними — не про народ. Про право на Мисюсь. Лида видит: сестра влюблена. Лида видит: он — человек, который будет рисовать закаты, пока вокруг горит. И она делает то, что умеет лучше всего, — решает за других. Мисюсь исчезает. Утром — пустой дом, записка: «Мы уехали». Без адреса. Без объяснений. Как будто вырвали страницу из середины. Он даже не борется. Вот что страшнее всего — не Лидина жёсткость, не разлука, а то, что он принимает это с той же мягкостью, с какой пишет пейзажи. Пожал плечами. Уехал. Вернулся к своим холстам. Знакомая штука — когда вместо того чтобы написать, позвонить, приехать, сесть в машину посреди ночи, ты ложишься, смотришь в потолок и говоришь себе: ну, значит, не судьба. И через год открываешь переписку, перечитываешь последнее сообщение — и понимаешь, что ответ зависел от тебя. Всё это время — от тебя. Остаётся одна фраза. Он произносит её в пустоту, в осенний воздух, в никуда — как позывной, на который никто не отвечает: «Мисюсь, где ты?» Мезонин стоит. Аллея на месте. Пруд отражает небо. Никого.