Чайка

Треплев сколотил сцену у озера. Занавес — луна, настоящая. Зрители — мать и её знакомые. Он написал про мировую душу, про конец материи, про дьявола — что-то огромное, отчаянное, на разрыв. Нина произносит монолог. Аркадина из зала хмыкает, острит, перебивает. Сын останавливает спектакль. Занавес падает. Всё. Он хотел, чтобы мать увидела его. Мать смотрела на Тригорина. Тригорин — писатель, известный, напечатанный, приглашённый. Сидит на берегу и записывает в блокнот: облачко, похожее на рояль. Он не счастлив. Он не несчастлив. Он просто записывает. Всё вокруг — материал. Нина для него — сюжет для небольшого рассказа. Он так и говорит. Прямым текстом. Она не слышит. Нина хочет в Москву. Хочет на сцену. Хочет большой жизни. Смотрит на Тригорина и видит не мужчину — видит выход. Билет. Треплев кладёт к её ногам убитую чайку: вот, мол, я — скоро так же. Она не понимает. Тригорин смотрит на ту же чайку и записывает: «Сюжет: девушка, свободная, счастливая. Пришёл человек, увидел — и от нечего делать погубил». Два года проходят между третьим и четвёртым актом. Два года — за антрактом. Нина родила, ребёнок умер, Тригорин бросил, карьера — провинциальные театры, третьесортные роли. Она приходит к озеру ночью, тайком. Треплев ждал. Два года ждал. Она бормочет: «Я — чайка... нет, не то. Я — актриса». Путается. Уходит. Он рвёт свои рукописи. Методично, страницу за страницей. За сценой — хлопок. Маша всё это время любит Треплева. Выходит замуж за учителя. Нюхает табак. Носит чёрное. Говорит: «Я траур по своей жизни ношу». Ей двадцать два. Знакомая штука — когда скроллишь чей-то профиль и понимаешь, что любишь не человека, а идею человека. А человек в это время скроллит кого-то третьего. Цепочка, в которой каждый тянется к тому, кто отвернулся. Дорн говорит: «Константин Гаврилович застрелился». Тихо говорит. Чтобы Аркадина не услышала. За стеной играют в лото. Кто-то называет число.