Дядя Ваня

Серебряков — профессор, знаменитость, человек, ради которого двадцать пять лет работало целое имение. Войницкий вёл бухгалтерию, считал пуды, экономил на масле, отправлял деньги — и верил, что служит чему-то большому. Гениальному. А потом гений приехал. Подагра, капризы, бессонница. Ночью не спит сам — не спит никто. Днём пишет об искусстве, в котором за двадцать пять лет не сказал ни одной собственной мысли. Войницкий это понял. И не может перестать понимать. Елена Андреевна — жена профессора, двадцать семь лет, красивая так, что от неё в комнате становится тихо. Все вокруг немного влюблены, немного несчастны. Она сама — тоже. Ходит из комнаты в комнату, как по пустому аэропорту между рейсами, которых нет. Астров говорит ей про леса. Про то, как вырубают, как мелеют реки, как через тридцать лет здесь будет пустошь. Он показывает карту уезда — раньше и теперь. Зелёного всё меньше. Это про деревья. И не только. Астров — земский врач, умный, пьющий, уставший. Когда-то ему было не всё равно. Сейчас ему не всё равно только про лес. Люди — нет. Люди его измотали. Мужик умер у него под хлороформом, и с тех пор что-то внутри перестало срастаться. А потом Серебряков собирает всех и объявляет: продаём имение. То самое, в которое Войницкий вложил жизнь. Буквально — жизнь. Отказался от своей доли наследства, впахивал, чтобы профессор мог творить в Петербурге. И теперь профессору нужны деньги на дачу. Войницкий берёт револьвер. Стреляет. Мимо. Стреляет ещё раз. Мимо. Даже взбеситься по-настоящему — и то не вышло. Знакомая вещь — когда однажды утром понимаешь, что десять лет потратил на чужой проект, чужую мечту, чужую таблицу в Excel. И не можешь даже уволиться, потому что за пределами этой таблицы — ничего. Пустое поле с твоим именем. Все разъезжаются. Серебряков уезжает. Елена уезжает. Астров уезжает. А Войницкий садится за конторку. Соня рядом. Счёты. Накладные. Февраля второго масла постного двадцать фунтов... Она говорит: «Мы отдохнём. Мы увидим небо в алмазах». Щёлкают костяшки. Сверчок. Тишина.