Три сестры

Маша свистит. Просто сидит и свистит мотивчик, потому что говорить уже не о чем. Муж — учитель, который казался умным, когда ей было восемнадцать. Сейчас ей двадцать пять, и он всё ещё произносит те же фразы. Те же самые. Ирина работает на телеграфе. Она хотела работать — ей казалось, что в труде есть смысл. Через год от этого смысла остались казённые бланки, чужие чужие слова по проводам и усталость, от которой не помогает сон. Ольга не хотела быть директрисой. Она вообще ничего из того, что с ней случилось, не хотела. Но кто-то же должен. А вокруг — гарнизонный городок, где событие года — пожар. Офицеры приходят, пьют чай, философствуют о том, как через двести-триста лет жизнь станет прекрасной. Через двести-триста. Не сейчас. Наташа — невестка — начинает тихо. Стесняется. Надевает не тот пояс к платью. А потом, акт за актом, занимает комнату за комнатой. Сначала детскую переносят. Потом Ирину выселяют. Потом срубают аллею. Это не захват — это просачивание. Как плесень по стене, которую все видят, но никто не трогает. Вершинин говорит Маше о будущем. Красиво говорит. Она влюбляется — не в него, а в то, что хоть кто-то здесь говорит о чём-то, кроме завтрашнего обеда. А потом полк уходит. Оркестр играет марш. Маша стоит и слушает, как музыка становится тише. Тузенбах зовёт Ирину замуж. Она соглашается без любви — просто чтобы хоть что-то сдвинулось. Утром свадьба. Утром же — дуэль. Выстрел звучит где-то далеко, за сценой, почти незаметно. Знакомое ощущение — когда план переезда живёт в голове так долго, что становится заменой самому переезду. Когда «вот-вот начнётся настоящее» — и так год, два, пять. Три сестры стоят, обнявшись. Музыка полкового марша еле слышна. «Надо жить», — говорит одна. «Надо жить», — говорит другая. Оркестр играет всё тише. Тише. Тише.