Попрыгунья

Ольга Ивановна устраивает вечера. Квартира набита людьми, которые «подают надежды» или «уже известны»: этот выставлялся, тот дебютировал, третий написал что-то, о чём говорят. Она сама рисует, играет, поёт, лепит — всего понемногу, ничего до конца. Каждый новый талант — как вспышка: ослепляет, греет, гаснет. Она перепрыгивает от одного к другому, как камешек по воде, — потому и попрыгунья. Рябовский — художник, красивый, уставший от собственного дара. Волга, пароход, этюды на палубе. Ольга Ивановна стоит рядом и смотрит, как он пишет закат. Роман начинается на воде — пахнет маслом, рекой и чужой жизнью, которая кажется настоящей. Через месяц Рябовский зевает. Через два — отворачивается к стене. Она цепляется, плачет, ревнует, ездит к нему в мастерскую без приглашения. Он терпит, как терпят дождь. А дома — Дымов. Осип Степаныч. Доктор. Титулярный советник. Работает в двух больницах, обедает в три часа дня, если вспомнит. Когда она приводит гостей — накрывает стол, улыбается, наливает, уходит к себе. Гости считают его милым и незначительным. «Далёк от искусства, но, знаете, в нём что-то есть». Он не спорит. Он режет хлеб и подаёт бульон. Он знает. Конечно, знает — про Рябовского, про всё. Дымов — не дурак, Дымов — учёный, которого коллеги уважают так, как ни одного из её знаменитостей. Но она этого не видит. Для неё он — фон. Обои. Человек, который всегда дома, когда она возвращается. Дымов заражается дифтеритом. На работе. Отсасывал плёнки у больного ребёнка через трубку. Обычный день. Обычный поступок — для него обычный. Приходит домой, говорит: не подходи ко мне, я заразился. Ложится. Температура. Бред. Ольга Ивановна бегает по квартире. Впервые — по-настоящему бегает. Зовёт докторов. Коковкин приезжает, качает головой. Другой доктор приезжает — молчит. Третий говорит ей в коридоре то, что она должна была знать давно: ваш муж — редкий человек. Редкий учёный. Если бы не медицина — он бы сделал открытие. Он и так почти сделал. Диссертация. Имя в науке. Имя, которое останется. Она стоит в коридоре и понимает. Всё сразу. Все эти годы она бегала по чужим мастерским, хваталась за чужие таланты, развешивала по стенам этюды людей, которые так и не стали великими, — а великий лежал за стенкой и варил ей бульон. Дымов умирает. Тихо. Как жил. Знакомое ощущение — когда листаешь сторис людей, которых считаешь яркими, интересными, настоящими, а человек, который каждый вечер спрашивает «ты ела?», остаётся за кадром. И однажды кадр оказывается пустым. Коковкин и ещё один доктор стоят в соседней комнате. Ольга Ивановна лежит на кровати лицом вниз и зовёт: Дымов! Дымов! Бульон стынет на столе. Никто не придёт его подогреть.