Предложение

Ломов надевает фрак и перчатки. Руки трясутся. Сердце колотится. Бок дёргается. Нога немеет. Ему тридцать пять, и он идёт делать предложение соседке, потому что — ну а кому ещё. Любовь? Нет. Просто бок болит сильнее, когда спишь один. Чубуков — её отец — видит фрак и всё понимает. Радуется. Обнимает. Зовёт дочь. Уходит. Дальше всё должно быть просто. Наталья Степановна входит. Ломов начинает речь. Долго, издалека: наши семьи, ваш отец, мой покойный дядя, земля, межа… И на слове «Воловьи Лужки» — всё взрывается. Потому что Лужки — наши. Нет, наши. Документы. Какие документы. Бабушка вашей тётки. Дедушка моего деда. Крик. Визг. Хрип. Он забывает, зачем пришёл. Она не знает, зачем он приходил. Оба стоят и доказывают право собственности на болото, которое стоит три копейки, с такой страстью, будто делят последний глоток воздуха. Чубуков влетает — и вместо того чтобы остановить, присоединяется. Теперь орут трое. У Ломова отнимается нога. Дёргается глаз. Он хватается за сердце и выбегает. Чубуков кричит вслед. Наталья Степановна кричит отцу. Отец кричит дочери. Тишина. Отец проговаривается: он же свататься приходил. Пауза. Короткая. Ровно на один вдох. «Верните его! Верните немедленно!» Ломова втаскивают обратно. Полуживого. Ему суют воду. Он ещё не понимает, где находится, а Чубуков уже соединяет руки и кричит «шампанского!». Ломов приходит в себя, моргает — и начинает спорить про собаку. Мой Угадай лучше вашего Откатая. Наталья Степановна: да ваш Угадай старый и кривоногий! Снова крик. Снова хрип. Ломов падает в кресло. Чубуков: целуйтесь, черти! Они целуются. Через секунду — опять про собаку. Знакомое ощущение — когда выяснение отношений на кухне начинается с немытой чашки, проходит через твою мать, мой отец, кто платил за ремонт и кто забыл выключить свет в ноябре — и заканчивается тем, что оба рыдают и обнимаются, так и не вспомнив, из-за чего началось. Фрак мятый. Вода разлита. Собаки где-то лают. Кольцо всё ещё в кармане.