Приключениях барона Мюнхгаузена

Вот сцена. Болото. Трясина по грудь. Лошадь ушла. Никого вокруг. Любой нормальный человек — паника, крик, завещание на салфетке. Мюнхгаузен хватает себя за косичку и тянет вверх. Вместе с лошадью. Вылетает из болота, как пробка из бутылки. Приземляется на твёрдую землю. Отряхивается. Это не метафора. Это буквально то, что он рассказывает за столом, глядя собеседникам прямо в глаза. Другая сцена. Война. Пушечное ядро летит в сторону турецкой крепости. Мюнхгаузен садится на него верхом — просто чтобы провести разведку. На подлёте понимает: обратного билета нет. Ловит встречное ядро и возвращается домой. Как человек, который пересел с одного самоката на другой посреди перекрёстка — только на высоте полукилометра. И ещё. Конь, привязанный к колокольне. Потому что ночью деревню замело снегом по самые шпили, а к утру растаяло — и конь остался висеть наверху. Мюнхгаузен отстреливает уздечку. Конь падает. Оба целы. Физика рыдает. Каждый эпизод — как видео, которое пересылают в чат со словами «не, ну ты ПОСМОТРИ». Турецкий плен, путешествие на Луну, олень с вишнёвым деревом между рогов — всё подаётся с одинаковой невозмутимостью. Тон не меняется. Бровь не дрогнет. В этом весь фокус. Самый наглый враль XVIII века понял кое-что, до чего психологи дошли только сейчас: люди верят не фактам, а уверенности. Расскажи любую дичь с достоинством прусского офицера — и комната замолчит. Мюнхгаузен не просит верить. Он просит слушать. А потом уже поздно — ты внутри, ядро летит, болото булькает, и косичка в руке.