Гаргантюа и Пантагрюэль

Младенец Гаргантюа выползает из левого уха матери. Его первое слово — «Пить!». Ему нужно 17 913 коров, чтобы хватало молока. Это не метафора. Это первые страницы. А потом — война. Из-за лепёшек. Пекари одного королевства отказали пастухам другого, и вот уже армии маршируют, знамёна развеваются, брат Жан крушит врагов крестом от распятия, а Гаргантюа заливает осаждённый замок мочой. Буквально. Каждый абзац — эскалация абсурда, от которой хочется читать вслух на кухне в три ночи. Между побоищами — Телемское аббатство. Монастырь наоборот: единственное правило — «Делай что хочешь». Никаких часов, никаких уставов, никаких стен. Звучит как манифест, который кто-нибудь обязательно процитирует на совещании перед тем, как уволиться. Пантагрюэль — сын. Ещё больше, ещё громче. Его друг Панург — трус, болтун, гений мелкого мошенничества — тратит сотни страниц на один вопрос: жениться или нет. Они объезжают оракулов, судей, философов, дураков. Никто не помогает. Панург слышит только то, что хочет слышать. Знакомо? Всё здесь избыточно. Списки на три страницы. Подтирки, ранжированные по мягкости. Языки, которых не существует. Суды, где обе стороны несут бессмыслицу, а судья выносит приговор по жребию — и все довольны. Это текст, который орёт. Который воняет вином, потом и типографской краской. Который был запрещён Сорбонной, потому что Сорбонна в нём — сборище идиотов, а идиоты этого не оценили. Последнее слово — «Тринк». Пей. Не метафорически. Хотя и метафорически тоже.