Чук и Гек

Телеграмма. Маленький жёлтый прямоугольник, от которого зависит всё. Чук прячет её в коробку с сокровищами. Гек выбивает коробку из рук. Окно открыто. Сугроб внизу. Телеграмма — в сугробе. Сугроб — под снегом. Снег — до весны. Маме они не скажут. Конечно не скажут. Потому что шесть лет и семь лет — это возраст, когда проблема исчезает, если о ней молчать. А потом — поезд. Двое суток стука колёс. Чук ест всё, что дают, и дружит с каждым пассажиром в вагоне. Гек заворачивается в тулуп и видит сны, от которых дёргаются ноги. Мама смотрит в окно на Сибирь, которая не кончается. Станция. Ямщик. Лошади. Тайга. А на базе — никого. Пустые домики. Собака. Мороз такой, что ресницы слипаются. Геологи ушли в маршрут, и когда вернутся — неизвестно. Телеграмма, та самая, из сугроба, говорила: не приезжайте. Они приехали. Есть момент — Гек прячется в сундук. Просто так, поиграть. Засыпает. Крышка закрывается. Мама ищет. Сначала спокойно. Потом — не спокойно. Тайга вокруг, волки воют по-настоящему, а не в сказке, и ребёнка нет. Несколько страниц — чистый холод под рёбрами. А потом — всё хорошо. Вот просто: всё хорошо. Сундук открыт, Гек тёплый, щёки красные, не понимает, почему все кричат. И финал — ёлка. Свечи на ветках. Геологи вернулись. Отец поднимает обоих на руки. Полночь. Далеко-далеко, в Москве, бьют куранты, а здесь — тайга, звёзды размером с кулак, и кто-то завёл патефон. Знаете это ощущение — когда едешь к кому-то через полстраны, и телефон не ловит, и непонятно, встретят или нет, и чемодан неудобный, и зачем вообще? А потом дверь открывается. И всё. Двенадцать ударов. Свечи. Смола.