Детство

Утро. Муха жужжит над кроватью. Карл Иваныч — старый немец в ватном халате — бьёт по ней полотенцем, шаркает шлёпанцами, бормочет что-то себе под нос. Николеньке десять, он только проснулся, и от этого шарканья, от пятна солнца на стене, от запаха кожаного переплёта на столе — такая волна нежности, что он утыкается в подушку и плачет. Не от горя. От невозможности вместить всё это в грудную клетку. Охота. Собаки, лошади, стерня под копытами. Заяц выскакивает — и Николенька кричит, срывает голос, скачет за борзыми, хотя ему велели стоять на месте. Потом — привал на поляне, арбуз, трава, небо. Отец смеётся. Всё огромное, залитое светом, бесконечное. Как лето, которое не может кончиться. Но уже кончается — прямо сейчас, на этой странице, пока ты ещё не заметил. Детский бал. Сонечка Валахина — розовое платье, белая перчатка, локон, прилипший к вспотевшему виску. Николенька приглашает её на кадриль и путает фигуру. Краснеет так, что видно через жилет. Потом они сидят рядом, и он не может вспомнить ни одного умного слова. Зато помнит, как пахло — чем-то цветочным, чуть кислым, чужим. Первый раз, когда чужое оказалось лучше своего. А потом — обрыв. Мама лежит в гробу. Николенька заставляет себя подойти. Жёлтое, восковое, незнакомое лицо. Он не чувствует ничего. Стоит, смотрит и думает: почему я не плачу? Что со мной не так? Крестьянская девочка рядом кричит в голос — и только тогда его пробивает. Не горем. Страхом. Горе — оно как посылка с плохой доставкой: приходит через три недели, когда уже перестал ждать. Между мухой над кроватью и гробом — несколько месяцев. Может, год. Может, вся жизнь. Разница между тем, как Николенька смотрит на Карла Иваныча в первое утро — и как он стоит у гроба, не узнавая маму, — это и есть расстояние, которое каждый проходит один раз и не замечает, пока не пройдёт. Вот что остаётся: шлёпанцы по полу, запах травы на привале, розовая перчатка, жёлтое лицо. Четыре кадра. Между ними — всё, что нельзя удержать и невозможно забыть. Как голосовое сообщение от человека, которого больше нет, — слушаешь, слушаешь, слушаешь, и каждый раз голос всё живее, а человек всё дальше.