Отрочество

Мама умерла. Это уже случилось — до первой страницы. Горе не кричит, оно просто стоит в углу комнаты, как мебель, которую некуда деть. Николенька переезжает в Москву, и всё вокруг — чужое: стены, запахи, расписание. Карл Иваныч исчез из жизни тихо, как исчезают люди, которых не увольняют, а «отпускают». Новый гувернёр — француз. Николенька его ненавидит. Не за что-то конкретное. За то, что он — не Карл Иваныч. Зеркало. Вот где настоящий враг. Нос — слишком широкий. Глаза — слишком маленькие. Волосы — не лежат. Николенька может простоять перед отражением час, перебирая доказательства собственного уродства с прокурорской дотошностью. Потом выходит в гостиную и делает вид, что ему всё равно. Это не девятнадцатый век — это любая ванная в три часа ночи перед завтрашним событием, на которое уже не хочется идти. Он ломает замок на бабушкином комоде. Не со зла — из какого-то мутного, необъяснимого импульса, который сильнее разума. Ключ не поворачивается, он давит, хрустит — и вот уже стоит с обломком в руке и понимает, что через минуту войдёт отец. Отец входит. Наказание — не порка, не крик. Хуже: тёмная комната, запертая дверь, и часы, в которых стыд густеет до физической боли. Он лежит на полу и воображает, как умрёт, и все пожалеют. Подробно. С речами на похоронах. А потом — Нехлюдов. Дмитрий. Старше, умнее, спокойнее. Они сидят ночью и разговаривают так, как Николенька не разговаривал ни с кем: без позы, без вранья, до самого дна. Решают: будем жить по правилам. Будем честными. Будем делать друг друга лучше. Записывают. Клянутся. Это длится ровно столько, сколько длится любая клятва, данная в четыре утра, — до первого солнечного луча, в котором всё выглядит иначе. Между «Детством» и «Отрочеством» — два-три года. Между ними — пропасть. Был мальчик, который плакал от нежности к гувернёру. Стал подросток, который сидит за обедом и ненавидит всех — отца за снисходительность, брата за лёгкость, себя за то, что не может объяснить, почему так больно, когда ничего не болит. Последняя сцена — Николенька снова один. Не трагически, не красиво. Просто — один. С дневником, в котором вчерашние правила уже зачёркнуты, а новые ещё не написаны. Чистая страница. Чернильное пятно на пальце.