В людях

Повар Смурый на пароходе «Добрый» — багровая рожа, кулаки в муке, запах перегара как третий пассажир в каюте. Каждый вечер он вытаскивает из сундука книгу, суёт Алёше и командует: читай. Гоголь, Дюма, обёртка от мыла — без разницы. Смурый слушает, мокнет глазами, засыпает лицом в стол. Утром бьёт поварёшкой за пригоревшую кашу. Но этот человек — единственный, кто произнёс слово «ещё» не про работу, а про чтение. Иконописная мастерская. Краску растирают мальчишки, которым платят похлёбкой. Алёша таскает вёдра, драит кисти, а ночью ворует огарок свечи и читает под одеялом, пока воск не прожигает страницу. Хозяин не бьёт — забирает свечу. Темнота как кара за голод, который нельзя заткнуть хлебом. И вот это хуже любых розог: когда у тебя отнимают не еду, не сон — а единственный свет, ради которого ты терпишь всё остальное. Между мастерской и пароходом — город. Нижний Новгород, ярмарочный, пьяный, жирный. Босяки на пристани делят корку. Прачка Наталья рассказывает про мужа, который бил, пока не помер, — и смеётся, потому что плакать уже физически не может. Солдат учит Алёшу драться. Старовер учит молиться. Случайный студент даёт «Евгению Онегину» и исчезает навсегда. Каждый человек — один урок и одна дверь, которая закрывается. Вот что цепляет: не жалость, а жадность. Алёша жрёт буквы, как голодный жрёт — без разбора, давясь, обжигаясь. Читает при лучине, при свече, при лунном свете, стоя у чужого окна, пока не прогонят. Читает вместо сна, вместо еды, вместо детства, которого и так не было. Это не вдохновляющая сцена — это лихорадка. Болезнь, от которой не лечатся. Знакомое ощущение: учиться тому, за что не платят и не хвалят. Ночью, после смены, когда глаза слипаются, а ты открываешь ноутбук — или книгу, или курс, или чужой код — потому что внутри что-то зудит и не отпускает. Никто не просил. Никто не заметит. Но если остановиться — сдохнешь, только медленно. Последняя сцена: Алёша стоит на палубе. Волга. Берега расползаются. Ему шестнадцать, у него нет денег, нет документов, нет пальто. Есть список прочитанных книг длиной в руку и уверенность, что Казань его примет. Казань его не примет.