Детство. В людях. Мои университеты

Посудомойка на пароходе «Добрый». Алёше — двенадцать, руки в трещинах от щёлока, а повар Смурый — пьяница с багровым лицом — каждый вечер заставляет его читать вслух. Что угодно: Гоголя, жития святых, обёртку от мыла. Смурый слушает, плачет, засыпает. Наутро снова бьёт поварёшкой за пригоревшую кашу. Но именно этот человек — первый, кто сказал: читай ещё. Иконописная мастерская. Краски растирают мальчишки, которым платят едой. Алёша таскает воду, моет кисти, а ночью крадёт огарок свечи и читает под одеялом, пока воск не капает на страницу. Хозяин застаёт. Бьёт? Нет — хуже. Забирает свечу. Темнота как наказание за голод, который нельзя утолить хлебом. Казань. Ему семнадцать, и он приехал поступать в университет. Университет не случился — ни денег, ни документов, ни пальто. Вместо лекционных залов — пекарня Семёнова, подвал, где месят тесто по четырнадцать часов. Здесь, между мешками муки, студенты-народники спорят о будущем России. Алёша слушает, как когда-то слушала Ниловна, — не слова, а температуру. Потом выходит на берег Волги. Что он там делает — отдельный, тёмный эпизод, о котором трилогия говорит одной фразой и замолкает. Волга. Она здесь — не фон, а маршрут. Пароходы, баржи, пристани, грузчики с мешками соли на сломанных спинах. Алёша плывёт вниз, вверх, снова вниз. Нанимается, увольняется, голодает, находит книгу, теряет книгу, находит другую. Знакомое ощущение: когда нет плана, нет диплома, нет комнаты, которую можно назвать своей, — и единственное, что держит на плаву, это странная уверенность, что ты ещё не стал тем, кем станешь. Это ощущение не из XIX века. Оно из любой съёмной комнаты, где утром открываешь ноутбук и не знаешь, кем будешь через год. Трилогия заканчивается не дипломом, не успехом, не выводом. Алёша стоит на палубе, Волга несёт его куда-то, берега расходятся. Он ещё никто. Но он уже читал.