В дурном обществе

Тыбурций цитирует Цицерона, стоя по колено в грязи. У него рваный кафтан и двое детей, которых он кормит тем, что удаётся украсть. Город знает о нём. Город проходит мимо. А Вася — не проходит. Ему некуда идти: дома отец, который разговаривает только с портретом мёртвой жены. Сестру Соню любят за мамины глаза. Васю — терпят. Он лезет в часовню через окно, и там, в подземелье, где потолок давит на плечи, — Валек. Серьёзный, девятилетний, с глазами взрослого. И Маруся. Четыре года. Она не бегает. Не смеётся. Сидит на полу и перебирает цветные тряпки — медленно, как старуха. Серый камень тянет из неё жизнь, говорит Тыбурций. Не метафора. Диагноз. Есть такое — когда заходишь в чужую квартиру и по запаху, по обоям, по тому, как стоит обувь в коридоре, понимаешь: здесь всё плохо. И хочется уйти. И невозможно уйти. Вася остаётся. Он таскает Марусе яблоки. Потом — куклу. Сонину. Фарфоровую, в кружевном платье. Единственную вещь, от которой Маруся оживает. Прижимает к груди, и на сером лице — тень румянца. Первый и последний. Дома — допрос. Отец-судья, прямая спина, справедливость по расписанию. Где кукла? Вася молчит. Не из упрямства. Из невозможности перевести: там, под часовней, девочка умирает, и твоя фарфоровая кукла — единственное, от чего ей тепло. На каком языке это сказать человеку, который не видит собственного сына? Тыбурций приносит куклу назад. Маруся её больше не держит. Маруся больше ничего не держит. И вот — рука. Отец кладёт руку Васе на голову. Тяжёлую. Тёплую. Между ними шесть лет молчания, одна мёртвая девочка и кукла в кружевах. Этого, оказывается, достаточно, чтобы наконец посмотреть друг на друга. Могила без ограды. Цветы, которые приносят двое детей. Каждую весну. Пока город не кончится.