Станционный смотритель

На стене — картинки. Блудный сын: уходит из дома, пирует, кормит свиней, возвращается на коленях. Отец обнимает. Четыре картинки в рамках, над кроватью, в комнате почтовой станции, где пахнет щами и дорожной пылью. Самсон Вырин смотрит на них каждый день и не замечает. Потом — заметит. Потом они станут единственным, что у него осталось. Дуня разливает чай проезжим. Четырнадцать лет, ямочки, глаза, от которых ротмистры забывают, куда ехали. Станция оживает, когда она входит: злые успокаиваются, голодные ждут, все хотят задержаться. Она — причина, по которой отец ещё жив, ещё трезв, ещё стоит на ногах в форменном сюртуке. Гусар Минский заезжает больным. Или притворяется больным — Вырин так и не разберёт. Три дня лежит в комнатке, Дуня подаёт лекарство, сидит у кровати. На четвёртый — выздоравливает. Просит подвезти до церкви. Дуня садится в кибитку. Кибитка не возвращается. Вырин идёт пешком. Буквально — пешком, в Петербург, потому что дочь увезли и он не знает адреса, не знает города, не знает ничего, кроме того, что она там. Находит. Стоит перед дверью в мундире, который на нём как на вешалке. Минский выходит, суёт ему деньги, выталкивает. Ассигнации мятые, в кулаке. Вырин бросает их на мостовую. Потом возвращается подобрать — их уже нет. Он пробует ещё раз. Пробирается в квартиру, видит Дуню: шёлковое платье, локоны, пальцы с кольцами, — она сидит на ручке кресла Минского и наматывает его чёрные кудри на свои пальцы. Счастливая. Она поднимает глаза, видит отца — и падает на ковёр. Минский хватает старика за шиворот, выталкивает на лестницу, дверь закрывается. Она не плакала. Она упала — но не побежала за ним. Вырин возвращается на станцию. Картинки на стене. Блудный сын уходит, пирует, кормит свиней, возвращается. Дуня не возвращается. Вырин пьёт. Станция ветшает. Цветы на окне засыхают. Пиво вместо чая, тишина вместо Дуни, сюртук всё свободнее. Знакомая арифметика: ребёнок вырос, уехал, звонит раз в месяц, потом раз в три, потом — с Новым годом, открытка, смайлик. Родитель сидит в квартире, где детская стала кладовкой, и не знает, кому позвонить вечером. Не потому что бросили — потому что выросли. Разница — нулевая, когда сидишь один. Мальчишка показывает могилу приезжему. Вон там, за околицей, крест покосился. Смотритель. Спился. Помер. Барыня приезжала — красивая, в карете шестёркой, с тремя детьми. Легла на могилу и лежала долго. Блудный сын вернулся. Только отец уже не обнимет. Картинки на стене. Пустая станция. Крест за околицей. Дуня лежит на земле, и дети стоят рядом, не понимая, почему мама плачет в траву.