Крестьянские дети

Сарай. Полоска света через щель в двери. Человек спит после охоты, а на него смотрят — внимательно, серьёзно, как смотрят только дети и кошки. Глаза в щели: карие, серые, голубые. Шёпот: «Барин… Ружьё… Собака-то, гляди, собака!» Кто-то хихикает. Кто-то шикает. Пёс Фингал зевает. А дальше — лето выплёскивается за края. Река. Грибы в подолах рубах. Змея на тропинке — визг, палка, победа. Кто-то таскает ежа, уколовшись до слёз и не бросив. Кто-то сидит верхом на заборе и командует битвой, которая существует только в его голове, но все играют всерьёз. Лошадь пьёт из ручья, и пацан четырёх лет стоит рядом — ему по колено, а он держит повод, как маршал. И вдруг — Влас. Шестилетний. Идёт рядом с возом хвороста по зимней дороге. В отцовских рукавицах до локтей. «Семья-то большая, да два человека всего мужиков-то — отец мой да я.» Говорит без жалобы. Как факт. Как расписание уроков. Вот эта точка: между земляникой и возом хвороста — три месяца. Между игрой и работой — один урожай. Детство здесь не заканчивается — оно просто никогда не было отдельным от всего остального. Руки, которые утром ловили раков, к обеду вяжут снопы. Знакомая штука — когда вспоминаешь лето у бабушки и не можешь разделить: вот тут я играл, а вот тут помогал. Всё вместе. Грядки, велосипед, тазик с вишней, оса в варенье, и ты засыпаешь на веранде, не дойдя до кровати, и кто-то накрывает тебя курткой. Гроза. Дети брызнули из сарая — босые пятки по лужам, хохот, собака носится кругами. Радуга встаёт над полем. Кто-то показывает пальцем. Кто-то уже лезет на берёзу — достать.