Котлован

Вощева увольняют с завода. Причина — «задумчивость среди общего темпа труда». Он уходит в поле, ложится и пытается понять, зачем жить. Не понимает. Идёт дальше. Где-то на краю города бригада роет котлован. Здесь будет общепролетарский дом — одно здание на весь город, чтобы все жили вместе и никто не был одинок. Котлован расширяют. Потом расширяют ещё. Потом ещё. Яма растёт, дом — нет. В бараке спят мужчины, которые пахнут землёй и усталостью. Среди них — медведь, который работает молотобойцем на кузне и бьёт точнее людей. Никто не удивлён. Здесь вообще никто ничему не удивляется — ни тому, что кулаков сплавляют на плоту в никуда, ни тому, что активист ведёт учёт мёртвых с той же тщательностью, что и живых. А ещё есть Настя. Ей то ли пять, то ли шесть. Она спит в гробу, потому что гроб достался от матери, а другой кровати нет. Рабочие носят ей еду. Настя — единственное, ради чего котлован имеет смысл. Будущее, которое оправдывает яму. Настя умирает. Её хоронят на дне котлована. Фундамент общего счастья — детский гроб в мёрзлой глине. В 2026-м в любом чате про новостройки — рендеры с парками, детскими площадками, «комьюнити нового типа». Котлован вырыт, сваи забиты, а дома всё нет. Сроки сдвигаются. Яма стоит. Знакомо. Язык здесь — отдельное существо. Фразы движутся как люди по колено в грязи: тяжело, странно, неостановимо. «Он перестал понимать смысл и лёг». Каждое предложение — как лопата, которая бьёт в сухую землю и не знает, зачем.