Железная дорога

Вагон первого класса. Генерал с сыном. Мальчик смотрит в окно и задаёт нормальный детский вопрос: кто это всё построил? Папа отвечает: граф Клейнмихель. Красивый ответ. Чистый. Как шинель без пятен. А теперь — монтажная склейка. Ночь, лунный свет, мороз. Вдоль насыпи поднимаются мёртвые. Тысячи. Землекопы, которых сюда согнал голод — не приказ, не плеть, а просто пустой желудок. Они долбили мёрзлую землю, жили в ямах, пили болотную воду. Их не расстреливали — зачем, если можно просто не кормить и не лечить. Они идут рядом с поездом и поют. Не жалобу — рабочую песню. Привычка тела, которое не знает, что уже мертво. Среди них — белорус. Один. Конкретный. С бескровным лицом, опухшими ногами, заступом в руках. Он долбит и долбит мёрзлую землю, и у него нет имени, и он — все. А в финале — самое весёлое. Подрядчик приезжает к бригаде с бочкой водки. Работа сделана. Расчёт? Расчёт такой: из зарплаты вычли за болезни, за инструмент, за еду, за простой в дождь. Итого — вы ещё должны. Но хозяин добрый: прощает недоимку. И дарит водку. Мужики кричат «ура» и качают подрядчика на руках. Генерал доволен: вот, мол, светлая сторона. Это не про XIX век. Это про любой дедлайн, который «мы все вместе вытянули», а потом на демо выходит один человек в хорошем пиджаке и говорит «мы сделали». И все хлопают. И ты хлопаешь. Мальчик в вагоне так и не узнал. Рельсы ровные. Поезд идёт. Под шпалами — тихо.