Большие надежды

Кент. Болота. Туман такой густой, что в нём можно спрятать труп. Семилетний Пип стоит на кладбище среди могил своей семьи — и из темноты на него бросается человек в кандалах. Беглый каторжник. Требует напильник и еду. Пип крадёт пирог с рождественского стола — и этот украденный пирог будет преследовать его двадцать лет. А потом — Сэтис-хаус. Комната, где остановились часы. Свадебный торт, покрытый плесенью и пауками. Мисс Хэвишем в истлевшем подвенечном платье сидит в кресле и дрессирует приёмную дочь ломать мужские сердца. Эстелла — красивая, холодная, точная, как скальпель. Пип влюбляется мгновенно и навсегда. Эстелла говорит ему прямо: я не умею любить, меня так сделали. Он слышит — и всё равно остаётся. Когда приходят деньги от анонимного благодетеля, Пип уверен: это Мисс Хэвишем готовит его для Эстеллы. Лондон. Новые костюмы. Новые долги. Новые друзья, которые исчезнут вместе с кредитом. Джо Гарджери — кузнец, отчим, единственный человек, который любил Пипа бесплатно — приезжает в гости. Пип стыдится его рук, его манер, его простоты. Джо это чувствует. Уходит тихо. Вот эта сцена — она бьёт сильнее любой драки, любого суда, любой погони. Знакомо? Переехать в большой город, начать зарабатывать, а потом обнаружить, что не перезваниваешь маме третью неделю. Не потому что некогда — потому что разговор будет про «а ты кушаешь нормально?», и это почему-то невыносимо. А потом невыносимым станет то, что ты это чувствовал. Истинный благодетель — не тот, кого Пип ждал. Деньги пахнут каторгой. Тайна раскрывается ночью, в квартире, под дождём, и всё, что Пип построил, рушится за один разговор. Дальше — Темза, лодка, погоня, Ньюгейт. Но финал — не погоня. Финал — Пип возвращается в кузницу. Больной. Без денег. Джо сидит у его кровати и кормит его с ложки. Не спрашивает ничего. Просто — рядом.