Житейские воззрения кота Мурра

Кот Мурр сидит на чердаке и пишет автобиографию. Серьёзно. С эпиграфами, с посвящением, с главой о первых молочных впечатлениях. Он уверен, что создаёт великий труд о становлении выдающейся личности. Он описывает, как научился ловить селёдочные головы, как познал дружбу с пуделем Понто, как пережил первую любовь к кошке Мисмис — и всё это тоном Гёте, диктующего «Поэзию и правду». Но страницы перепутаны. Между котовьими мемуарами — обрывки совсем другой жизни. Капельмейстер Иоганнес Крейслер, музыкант, которого разрывает изнутри. Он живёт при дворе крошечного немецкого княжества, где князь Ириней играет в величие, советник Бенцон плетёт интриги, а принцесса Гедвига слышит в музыке Крейслера что-то, от чего ей становится страшно. Крейслер импровизирует — и людям вокруг физически плохо от красоты. Он шутит — и шутки звучат как диагноз. Он влюблён в Юлию, но Юлию прочат за принца, потому что так удобнее. Мурр рвёт листы из тетради Крейслера на подкладку для своих глав. Буквально. Кот использует чужую трагедию как промокашку. И вот что бьёт: это работает. Самодовольная котовья болтовня о том, как он стал «образованным котом общества», — и тут же, без перехода, обрыв на полуслове — Крейслер стоит в ночном парке, и кто-то лежит в крови. Мурр философствует о пользе умеренности — а на обороте его страницы Крейслер играет так, что монах Кипариан вспоминает вещи, которые поклялся забыть. Два голоса. Один — сытый, уютный, абсолютно уверенный в собственной гениальности. Второй — настоящий гений, которому эта гениальность ломает жизнь. Знакомо? Лента полна котов Мурров. Люди, которые выстраивают нарратив о своём пути, своём росте, своих уроках — красивый, отредактированный, с эпиграфами. А где-то на обороте — чья-то рваная рукопись, чья-то музыка, от которой больно, чей-то обрыв на полуслове. Мурр умирает, не дописав. Крейслер обрывается, не доиграв. Рукопись заканчивается посередине — не потому что так задумано, а потому что больше нечем подкладывать страницы. Кот на чердаке. Музыкант в ночном парке. Между ними — только бумага.