Гаврош

Слон на площади Бастилии. Огромный, гипсовый, забытый — памятник, который так и не стал памятником. Внутри, в дыре между досками, спит Гаврош. Ему лет десять-двенадцать, точно не знает никто, включая его самого. Родители живы — но он им не нужен. Париж — вот его родитель: кормит объедками, учит огрызаться, укладывает спать в брюхе дохлого монумента. Он подбирает двух малышей на улице. Не знает, что это его братья. Ведёт их в своего слона, делится хлебом, который стащил утром. Крысы шуршат в темноте, малыши плачут, а Гаврош задувает свечу и говорит: «Спите. Тут лучше, чем снаружи». И ведь не врёт. А потом — июнь 1832-го. Баррикада на улице Шанврери. Взрослые мужчины с ружьями, студенты с идеалами, и этот — босой, в штанах на три размера больше. Патроны кончаются. Гаврош перелезает через баррикаду и ползёт к мёртвым солдатам — собирать. Пули свистят. Он поёт. Не от храбрости — от привычки: когда тебя всю жизнь не замечали, ты и пулям кажешься невидимым. Вот что стоит в горле: не сама смерть, а песенка. Дурацкая, дворовая, с дразнилкой про буржуа. Он не договорит куплет. Есть такое ощущение — когда в чужом городе без денег, без зарядки, и вдруг понимаешь, что никто в мире прямо сейчас не знает, где ты. Гаврош живёт в этом ощущении с рождения. Только он из него сделал не страх, а свободу. Корзина с патронами. Недопетый куплет. Парижская мостовая, которая помнит.