Повести временных лет

Олег прибивает щит на ворота Царьграда. Не потому что победил — потому что хочет, чтобы запомнили. Ольга мстит древлянам так, что те сначала принимают подарки, а потом горят заживо. Владимир выбирает веру, как выбирают франшизу: ислам — нельзя пить, иудаизм — нет своей земли, католики — скучно. Остаётся Византия с золотыми куполами. Весь текст — это один монах в Печерском монастыре, который пытается склеить из слухов, договоров, чужих записей и собственной веры что-то цельное. Хронику. Генеалогию. Оправдание. Он пишет при свече, и у него нет гугла — только память, пергамент и ощущение, что если не он, то никто. Князья режут братьев. Братья режут князей. Половцы приходят, уходят, приходят снова. Договоры подписываются и нарушаются в одном абзаце. Между строк — тот же баг, который никто не пофиксил: каждый уверен, что его насилие — последнее и необходимое. Это не священный текст и не учебник. Это первый черновик, написанный человеком, который понимал: если не зафиксировать — останется только пепел. Как заметки в телефоне посреди ночи, только вместо телефона — телячья кожа, а вместо ночи — несколько веков темноты. Последняя запись обрывается. Монах не дописал. Кто-то другой продолжит. Или не продолжит.