Очарованный странник

Иван Северьяныч Флягин сидит на пароходе и рассказывает попутчикам свою жизнь. Спокойно, как чужую. А жизнь такая, что Netflix отказал бы — слишком много сезонов. Вот он — мальчишка при конюшне, щёлкает кнутом по монаху, и монах умирает. Вот он — в степи, десять лет в татарском плену, щиколотки набиты конским волосом, чтобы не сбежал. Он всё равно сбежит. Вот Груша — цыганка с таким голосом, что Флягин спускает на неё за один вечер всё жалованье. Не потому что дурак. Потому что голос. Кто хоть раз слышал, как поёт человек, ради которого хочется обнулить счёт, — тот поймёт. А потом Груша просит его об одной вещи. И он делает. И после этого ему остаётся только монастырь. Флягин не ищет бога, не ищет смысл, не ищет себя. Он просто идёт. Конюх, пленник, нянька, солдат, монах — как будто одной профессии на целую жизнь ему физически мало. Как будто кто-то наверху листает его, как плейлист на шаффле. Знаешь это чувство, когда меняешь третью съёмную квартиру за год и уже не распаковываешь коробки? Флягин так прожил всё. Только вместо коробок — судьбы, которые он примерял и сбрасывал. Или которые сбрасывали его. Он рассказывает это всё ровным голосом. Пароход плывёт. Волга блестит. Попутчики молчат. Флягин улыбается — как человек, которого уже ничем не удивить. Даже собственной жизнью.