Степь

Бричка трогается рано утром. Егорушке девять. Рядом — дядя Кузьмичов, который считает шерсть, и отец Христофор, который считает звёзды. Мать осталась за поворотом. Он обернулся — колокольня ещё видна. Обернулся ещё раз — уже нет. Дальше — степь. Не фон, не декорация — отдельное существо. Днём она давит зноем так, что тени от птиц ложатся на траву тяжело, как камни. Коршун висит в воздухе и смотрит вниз — зачем? На кого? Егорушка не знает. Тополь стоит посреди ничего, один, и непонятно, счастлив он или ему тоскливо. Мальчик думает об этом всерьёз, потому что в девять лет тополь — это тоже кто-то. Ночью — обоз. Костры. Чужие мужики с чужими голосами. Пантелей рассказывает про убийство — буднично, как про погоду. Дымов — молодой, злой, красивый — хватает ужа за хвост и хохочет, пока остальные шарахаются. Емельян играет на свирели одну и ту же ноту — тихую, тонкую, как нитка, которая не рвётся. Егорушка лежит на тюках с шерстью, смотрит вверх. Звёзд так много, что от них не одиноко, а ещё более одиноко. Гроза приходит не постепенно — обрушивается. Небо раскалывается, степь становится чёрной, потом белой, потом опять чёрной. Ветер рвёт рогожу с телег. Дождь бьёт не каплями — стеной. Егорушка мокрый, маленький, цепляется за тюк и кричит. Никто не слышит. Это не страх — это первое понимание, что мир не обязан тебя замечать. А потом — город. Чужой дом. Чужая женщина, у которой он будет жить и учиться. Дядя уезжает. Отец Христофор крестит на прощание. Дверь закрывается. Егорушка садится на чужую кровать, в чужой комнате, и плачет. Знакомая вещь — когда впервые оказываешься в съёмной квартире в чужом городе, один, с чемоданом. Тебе не девять, тебе двадцать два или двадцать шесть, но ощущение то же: всё, что было домом, осталось за поворотом. Оглянулся — колокольни нет. Степь осталась позади. Она ничего не обещала. Она просто была — огромная, горячая, равнодушная, пахнущая полынью. И почему-то от неё хочется плакать, хотя она не сделала ничего плохого.