Слон

Надя не встаёт. Шесть лет, белая подушка, глаза закрыты. Доктор приходит каждый день, щупает пульс, качает головой. Мать плачет на кухне. Отец стоит в коридоре и слушает, как за дверью тикают часы. Девочка тает — не от болезни, а от чего-то, чему нет названия в медицинских справочниках. Она просто больше не хочет. Ничего. А потом — шёпотом, еле слышно: слона. Не игрушечного. Не нарисованного. Живого. Отец идёт в магазин и приносит жестяного — на колёсиках. Надя отворачивается к стене. Отец стоит с этим дурацким жестяным слоном в руках и понимает: не то. Совсем не то. И тогда он идёт в цирк. Ночью. К директору. К дрессировщику. К слону по имени Томми. Томми ест булки и пьёт воду из ведра. Томми весит сто двадцать пудов. Томми нужно провести по улице, поднять по лестнице и втиснуть в детскую комнату второго этажа. Лестницу укрепляют. Двери снимают с петель. Полы застилают соломой. Весь дом пахнет цирком и безумием. Томми входит. Половицы стонут. Он стоит посреди комнаты — огромный, тёплый, с маленькими добрыми глазами. Надя сидит в кровати. Впервые за месяцы — сидит. Она кормит его булкой из рук. Она показывает ему куклу. Она разговаривает с ним, как разговаривают с тем, кто наконец-то пришёл. Она засыпает рядом с ним — маленькая, под одеялом, а он стоит и дышит, и его дыхание качает занавеску. Утром Томми уводят обратно в цирк. Надя просыпается и просит яйцо всмятку. Есть такое — когда ребёнок просит невозможное, и нормальный взрослый объясняет, почему нельзя. А ненормальный — идёт и делает. Ломает стены, снимает двери, тащит сто двадцать пудов по лестнице. Не потому что верит в чудо. А потому что больше нечего.