Двенадцать

Чёрный вечер. Белый снег. Ветер на ногах не стоит — и никто не стоит. Весь Петроград скользит, матерится, падает. Старушка плачет над плакатом, поп крадётся, буржуй прячет нос в воротник. Старый мир — как пёс безродный — ковыляет следом и не может отстать. Двенадцать. Не апостолы — красногвардейцы. Винтовки на ремнях, цигарки в зубах, шаг — как удар. Они идут, и вьюга забивает им рты, и они всё равно идут. Один из них — Петруха. У Петрухи была Катька. Теперь Катька с Ванькой катит на лихаче, и Петруха стреляет — не в Ваньку, в Катьку. Она падает навзничь в снег, и снег её заметает, и патруль идёт дальше. Петруха горюет — ему говорят: не баба, держи шаг. Вот это ощущение — когда всё сорвалось. Когда ты вышел ночью на улицу и город не твой, и ветер не твой, и ты не свой. Когда старая жизнь скулит за спиной, а новая ещё не началась — только темнота и шаг, шаг, шаг. Они стреляют в темноту. В Святую Русь. В толстозадую. Они не знают, куда идут. Но кто-то идёт впереди. За вьюгой невидим, неуязвим — в белом венчике из роз. Они кричат: «Кто там? Выходи!» — и стреляют. Пули проходят сквозь метель. Впереди — Исус Христос. Двенадцать человек с винтовками шагают за тем, в кого стреляют. И не могут попасть. И не могут остановиться.