Моцарт и Сальери

Сальери знает музыку так, как хирург знает тело: каждый нерв, каждое сухожилие, каждый сустав. Он разъял гармонию алгеброй. Резал чужие партитуры на части, раскладывал аккорды, как кости на столе, — и собирал свои. Годами. Восемнадцать лет дисциплины, отказа от всего, что не звук. Он заслужил. Моцарт заходит со слепым скрипачом из трактира. Старик пилит «Voi che sapete» — фальшиво, грязно, локтем не туда. Моцарт хохочет. Сальери бледнеет: как можно смеяться над этим? Моцарт садится за клавир и играет то, что сочинил по дороге. Просто так. Между делом. Как сообщение на ходу, одной рукой, не глядя на экран. И это — гениально. Сальери слышит и понимает: никакие восемнадцать лет не помогут. Никакая алгебра. Никакое ремесло. Потому что Моцарт не работает — Моцарт дышит, и выдох стоит больше, чем вся его, Сальери, жизнь. Три часа ночи, чужое портфолио открыто на экране. Человек делает за выходные то, на что ушёл год. Не потому что больше старается — потому что ему легко. Лёгкость — вот что невозможно простить. Не талант, не успех, не деньги. Лёгкость. Сальери достаёт яд. Он носит его восемнадцать лет — подарок Изоры, на случай, если жизнь станет невыносимой. Жизнь стала невыносимой не от горя — от чужого дара. Яд ждал врага. Врага не нашлось. Нашёлся друг, который играет лучше. Они сидят за столом. Моцарт рассказывает про Реквием — чёрный человек заказал его и исчез. Приходит, молчит, торопит. Моцарт не спит третью ночь, ему кажется, что он пишет заупокойную по себе. Он говорит это легко, как анекдот, — но руки на столе неподвижны. Сальери разливает вино. В одном бокале — яд. Моцарт поднимает свой. Произносит тост: «За тебя, за меня, за искренний союз Моцарта и Сальери». Пьёт. Садится за клавир. Играет Реквием — тот самый, недописанный, для чёрного человека, для самого себя. Сальери плачет. Не от вины. От музыки. Он убивает единственного человека, чью музыку способен слышать по-настоящему. Моцарт уходит. Ему нехорошо. Он уходит спать — и это последнее, что мы видим: спина в дверном проёме, лёгкая походка человека, который не знает, что допил свой последний бокал. Сальери остаётся один. И задаёт пустой комнате вопрос, от которого не отвяжется до утра, до смерти, до конца: «Но ужель он прав, и я не гений? Гений и злодейство — две вещи несовместные?» Если да — он только что доказал, что никогда им не был. Стол. Два бокала. Один — пустой.