Юность

Тетрадка. Чистая, в кожаном переплёте. На первой странице — «Правила жизни». Вставать в пять. Не врать. Не есть сладкого. Делать добро ежедневно. Почерк ровный, чернила свежие. Это утро. К вечеру — пятно от вина на третьем пункте, а пятый зачёркнут так яростно, что бумага порвалась. Николенька начнёт новую тетрадку. И ещё одну. И ещё. Как заметки в телефоне с пометкой «НА ЭТОТ РАЗ СЕРЬЁЗНО», которые не открываются после первого понедельника. Экзамен в университет. Латынь, математика, вопросы, к которым он готовился три ночи подряд. Он сдаёт. Он — студент. Он — comme il faut. Это слово теперь управляет всем: правильные ногти, правильный французский, правильная скука в правильном кресле. Николенька входит в аудиторию и первым делом оценивает — не профессора, не предмет — а сапоги соседа. Грубые. Немодные. Значит, этот человек не существует. Через полгода выяснится, что этот человек — единственный, с кем стоило разговаривать. Бал. Николенька стоит у стены. Музыка играет, пары кружатся, а он не может заставить себя подойти и пригласить. Ноги приросли к паркету. В голове — расчёт: если пригласить и она откажет, все увидят, а если не пригласить, никто не заметит, но тогда зачем вообще приехал? Он простоит так весь вечер. Потом в карете будет репетировать остроумные фразы, которые мог бы сказать. Идеальные. Точные. Никому не нужные. Карты. Нехлюдов предупреждал — не садись. Николенька садится. Проигрывает. Сумма — не катастрофа для отца, но катастрофа для дневника, куда вчера записано «быть разумным в тратах». Он идёт к отцу, и самое страшное — не гнев. Отец просто даёт деньги. Молча. Без нотации. Это хуже любого крика, потому что кричать можно в ответ, а на молчание — нечем. Нехлюдов отдаляется. Не ссора — хуже: Николенька начинает стесняться его. Нехлюдов слишком серьёзный, слишком честный, слишком не comme il faut. Рядом с ним невозможно притворяться, а Николенька только этому и научился. Дружба, которая была построена на клятве «говорить правду», умирает именно от правды — от той, которую Николенька не хочет слышать о себе. И вот он сидит один. Конец семестра. Провал. Не экзаменационный — экзистенциальный. Он разложил перед собой все роли, которые примерял: аристократ, философ, гуляка, аскет — и ни одна не налезла. Зеркало по-прежнему показывает широкий нос и узкие плечи. Тетрадка по-прежнему открыта на странице с правилами. Он берёт перо. Обмакивает в чернила. Пишет: «С нынешнего дня...» Опять.