Жизнь Клима Самгина

Мальчик тонет. Зимой, в проруби, на глазах у всех. Клим стоит рядом и потом всю жизнь будет слышать вопрос: «А был ли мальчик?» Может, не было никакого мальчика. Может, показалось. Может, Клим придумал — или не придумал — и эта щель между «было» и «показалось» станет щелью, в которую провалится вся его жизнь. Петербург, Москва, снова Петербург. Кружки, салоны, сходки. Марксисты спорят с народниками, народники — с анархистами, анархисты — друг с другом. Клим сидит среди них, кивает, подбирает чужие мысли, как подбирают мелочь с пола, — не потому что нужна, а потому что лежит. Он умён. Он начитан. Он способен произнести правильную фразу в правильный момент. Он — идеальная поверхность, от которой всё отскакивает. Женщины. Лидия — резкая, опасная, с глазами, от которых хочется отвернуться. Она требует от Клима того, чего у него нет: присутствия. Не тела — тело он предоставляет охотно. Присутствия. Быть здесь, в этой комнате, в этом разговоре, в этой жизни. Клим не может. Клим наблюдает за собой со стороны и видит человека, который играет в человека. 1905-й. Баррикады в Москве. Люди гибнут за идеи, которые Клим обсуждал за ужином. Он идёт по улице мимо трупа, накрытого рогожей, и думает о том, что рогожа грязная. Не о трупе. О рогоже. Вот этот зазор — между тем, что происходит, и тем, что Клим регистрирует, — и есть весь Самгин. Катастрофа проходит через него, как свет через стекло: ничего не задерживается. Четыре тома. Четыре тысячи страниц. Россия от 1880-х до 1917-го — вся, целиком, со всеми её истериками, надеждами, поражениями. И в центре — человек, который присутствовал при всём и не участвовал ни в чём. Самый подробный портрет пустоты, когда-либо написанный. Знакомое ощущение: листать ленту, видеть, как мир трещит по швам, иметь мнение о каждом событии — и ни разу не сделать ничего. Быть информированным, артикулированным, вовлечённым — и абсолютно отсутствующим. Клим Самгин — не персонаж из прошлого века. Он — голос в голове, который комментирует жизнь вместо того, чтобы её проживать. Последний том обрывается. Октябрь 1917-го. Толпа на улице. Клим идёт куда-то — и текст останавливается на полуслове. Не финал. Обрыв. Как будто кто-то выдернул провод.