Исповедь

Арзамас. Гостиница. Два часа ночи. Красная комната, белые стены, и вдруг — ужас. Не от чего-то. Ни от болезни, ни от опасности — от ничего. Просто стоишь посреди комнаты и чувствуешь: смерть. Не когда-нибудь. Сейчас. Всегда. Она не придёт — она уже здесь, была здесь до тебя и будет после. Арзамасский ужас — так это потом назовут. А в ту ночь названия нет. Есть только пот на спине и невозможность вдохнуть. Перемотка. Всё хорошо. Всё отлично. Ясная Поляна, тысячи десятин, жена, дети, тиражи, которым завидуют все пишущие люди в Европе. Мужик на покосе машет литовкой и не задаёт вопросов. А тут — верёвка. Обычная, хозяйственная. Её приходится убирать из комнаты, потому что ночью она начинает звать. Ружьё — в чулан, подальше. Не потому что хочется умереть. А потому что нет ни одной причины этого не сделать. Ни одной, которая выдержала бы проверку на честность. Брат Николай умирает. Умный, добрый, лучший из всех — и вот он лежит, и ничего не понимает, и ничего не значит. Ни его доброта, ни его ум. Кость и мясо. Яма. Конец. Если так — тогда зачем всё остальное? Зачем писать? Зачем пахать? Зачем вставать утром и надевать сапоги? Четыре ответа. Наука говорит: жизнь — случайность, смерть — неизбежность, смысла нет. Философия говорит то же самое, только длиннее. Соломон, Будда, Шопенгауэр — все пришли к одному: лучше бы не родиться. Четвёртый вариант — не думать, жить по инерции, как большинство. Но тот, кто уже задал вопрос, не может перестать его слышать. Как бессонница: стоит один раз заметить тишину — и она становится оглушительной. И тогда — мужики. Не Шопенгауэр, не Соломон. Люди, которые встают до рассвета, месят навоз, хоронят детей и не вешаются. Не потому что тупые. Потому что знают что-то, чего не знают те, кто читает Канта при свечах. Или не знают — а просто делают. Руки в земле, пот на лбу, хлеб на столе. Вера — не как система аргументов, а как мускульное движение. Как дыхание. Церковь? Нет. Причастие, обряды, символ веры — всё разваливается при первом честном вопросе. Священник говорит одно, делает другое, а на третье закрывает глаза. Институт, который торгует ответами, не имея вопроса. Никакого финала. Никакого просветления с оркестром. Просто — человек, который прятал верёвку, перестаёт её прятать. Не потому что нашёл ответ. А потому что перестал требовать, чтобы ответ был красивым.