Смерть Ивана Ильича

Первая страница — некролог. Коллеги читают и думают: кто займёт его место? какая прибавка к жалованью? неудобно, что панихида в пятницу, — у Шебек покер. Жена спрашивает у приятеля мужа, можно ли выбить из казны больше пенсии. Все произносят правильные слова. Никто не чувствует ничего. Это не цинизм — это нормальный четверг. Перемотка назад. Иван Ильич — судья в Петербурге. Карьера идёт ровно, как паркет, который он сам выбирал для новой квартиры. Кретоновые портьеры, бронзовые канделябры, «как у всех, кто не совсем как все, но хочет быть как все, кто хочет быть не как все». Он стоит на стремянке, поправляет складку на шторе, нога соскальзывает, бок — об оконную ручку. Синяк. Ничего серьёзного. Бок не проходит. Доктор говорит «блуждающая почка». Другой — «слепая кишка». Третий — что-то третье. Иван Ильич выходит из кабинета и впервые слышит вопрос, который до этого задавали только подсудимые в его зале: а если это — всё? Он гонит мысль. Мысль не уходит. Она теперь живёт в левом боку и растёт. Жена раздражена. Дочь собирается замуж. Коллеги неловко молчат. Никто не может произнести вслух то, что все видят: он умирает. Слово запрещено, как неприличный жест в гостиной. Вместо него — «состояние», «режим», «доктор сказал». Иван Ильич лежит лицом к спинке дивана и понимает: он абсолютно один. Не потому что его бросили — а потому что ни один человек не способен войти в это с ним. Знакомое чувство: три часа ночи, потолок, в груди что-то неправильное, а рядом — спящий человек, которого невозможно разбудить, потому что непонятно, что сказать. Единственный, кто не врёт, — Герасим. Буфетный мужик. Молодой, здоровый, пахнет дёгтем. Он держит ноги Ивана Ильича на своих плечах — от этого легче — и говорит: «Все помрём. Отчего ж не потрудиться?» Без жалости. Без философии. Просто — факт и руки. Три дня крика. Буквально. Иван Ильич кричит — звук, в котором нет слов, только гласная «у», непрерывная, как сирена. Семья стоит за дверью. Он кричит, потому что увидел: вся жизнь — правильная, приличная, кретоновая — была не та. Не чужая, не плохая — просто не та. И это невозможно исправить. Или возможно? Последний час. Вместо чёрного мешка, в который он проваливался, — свет. Сын целует его руку и плачет. Иван Ильич ищет привычный страх — и не находит.