Записки юного врача

Ноябрь. Тьма в четыре часа. Больница — пять корпусов в снегу, до губернского города — целая жизнь на санях. Фельдшер Демьян Лукич смотрит с вежливым ужасом: новый доктор листает учебник перед операцией. Ему двадцать три. Он вчера сдал экзамены. Девушку привезли с раздробленной ногой — мялка затянула. Ампутация. Руки трясутся. Акушерка подаёт инструменты и молчит так громко, что хочется сбежать в метель. Но бежать некуда, и он режет. Девушка выживает. Он выходит на крыльцо и не может прикурить — пальцы ходят ходуном. А потом — ребёнок с дифтерийной плёнкой в горле. Трубка, которую нужно вставить в крошечное горло, пока мать воет в коридоре. Трахеотомия по памяти, по учебнику Додерляйна, по наитию. Плёнка вылетает из трубки ему в лицо. Ребёнок дышит. Доктор не спит трое суток. Это ощущение — когда гуглить некого, звонить некому, а решение нужно сейчас. Когда между тобой и катастрофой нет ни одного взрослого, потому что взрослый — это ты. Три часа ночи, стук в дверь, сани во дворе, кто-то умирает в двадцати верстах — одевайся. Сорок вёрст пурги. Мужики везут на санях и не верят: этот мальчик — доктор? Бабки лечат детей ртутной мазью от сифилиса, суют младенцам соску с жёваным хлебом, и он орёт на них, а потом сам ставит клизму при свече, потому что больше некому. Тысяча пятьсот больных за год. Один врач. Керосиновая лампа. Каждый вечер — толстый немецкий атлас, в котором всё нарисовано красиво и понятно, а на столе — живой человек, у которого всё не так, как на картинке. Последний кадр: метель стихла. Он сидит в кабинете, пахнет йодоформом. На столе — остывший чай и раскрытый учебник. За стеной спит пациент, который утром мог не проснуться. Лампа коптит. Всё тихо. До следующего стука.