Дама с собачкой

Гуров сидит в ресторане «Верне» напротив женщины, которую знает третий день. Она плачет после первой ночи. Он ест арбуз. Молча. Неторопливо. Двадцать минут — она плачет, он ест арбуз. Потом утешает. Не потому что чувствует — потому что так положено. Он возвращается в Москву. Думает — пройдёт. Всегда проходило. Жена, дочь, сыновья, клуб, знакомые, которым можно рассказать про новую женщину за ужином. Но рассказать хочется именно про эту — а именно про эту нельзя. Он пробует: начинает фразу за картами, говорит «если бы вы знали, какая женщина...» Партнёр отвечает: «А осетрина-то была с душком». Фраза повисает. Город полон людей, с которыми не о чем. Он едет в город С. Не знает зачем. Знает зачем. Гостиница — напротив забора с гвоздями и серая пыль. Находит её дом, стоит, смотрит на окна. Шпиц выбегает, он хочет позвать собаку — и не зовёт. Уходит. Возвращается. Вечером — провинциальный театр, «Гейша», местная публика. Она входит и садится в третьем ряду. И весь театр с его губернаторскими дочками и лорнетами перестаёт существовать. Он подходит в антракте. Она дрожит. Говорит: «Я всё время думала о вас. Уезжайте. Уезжайте сегодня». Не уезжает. Она начинает приезжать в Москву. «Славянский базар», номер, горничная приносит чай. Раз в два-три месяца. Муж думает — к врачу. Жена Гурова — не думает ничего. Две жизни: одна — на виду, в ложе, с визитами и рукопожатиями, и другая — настоящая, тайная, в чужом гостиничном номере, где можно не врать. Знакомое ощущение — когда самое важное в жизни существует только в переписке, которую удаляешь. Когда настоящий разговор случается не с тем, кто рядом за завтраком, а с тем, кому пишешь в два ночи. Она плачет. Опять. Зеркало отражает их обоих. Он видит, что поседел. Она — что постарела. Они стоят перед зеркалом в гостиничном номере и понимают: это не заканчивается. И не начинается по-настоящему. Самое сложное — только сейчас.