Солнечный удар

Номер дешёвой гостиницы. Шторы задёрнуты, но солнце всё равно пробивается — жёлтое, наглое, волжское. Две пары туфель у кровати. Кто-то смеётся. Потом — тишина. Она уезжает первым пароходом. Без фамилии, без адреса, без «давай попробуем». Просто — белый зонтик, трап, гудок. Всё. Он остаётся. И вот тут начинается то, от чего хочется встать и выйти на воздух, но воздух не помогает — проверено, поручик пробовал. Базар, собор, пыльный сад с побелёнными деревьями. Он ходит по городку, который ему не нужен, ест в трактире, где пахнет подсолнечным маслом, пьёт водку — водка как вода. Заходит в номер — её шпилька на тумбочке. Запах на подушке. Солнце бьёт в окно с такой силой, будто хочет убить. Он не знает, как её зовут. Нет — знает: имя, отчество. Но не знает города, улицы, ничего. Письмо — кому? Куда? Он сидит на кровати и понимает: это невозможно вернуть. Не потому что далеко. А потому что оно длилось ровно столько, сколько могло, — и закончилось. Это не тоска по человеку. Это тоска по версии себя, которая существовала только рядом с этим человеком. Одну ночь. Двенадцать часов. Может, меньше. Знакомая арифметика — удалить переписку, а потом сидеть и смотреть на пустой чат, где раньше было имя, и понимать, что самое важное сообщение так и не было отправлено. Не потому что не хватило смелости. А потому что слов для этого не существует. Вечер. Пристань. Пароход гудит, отчаливает. Поручик стоит на палубе, и ему — цитата — «десять лет на десять постарело сердце». Волга. Темнота. Фонари на берегу уплывают назад — один за другим.