Майская ночь, или утопленница

Пруд. Лунная дорожка. Старый дом на берегу — окна заколочены, стены поросли мхом, и никто не помнит, когда там в последний раз горел свет. Но Левко знает: панночка утопилась здесь. Мачеха-ведьма сжила со свету, загнала в воду, а сама прикинулась одной из утопленниц и прячется среди них — попробуй отличи. А Левко всего-то хотел жениться на Ганне. Ганна — тёплые глаза, тихий голос, руки пахнут хлебом. Но отец Левка — сельский голова, толстый, важный, усы как у моржа — не даёт благословения. Почему? Потому что сам поглядывает на Ганну. Собственный отец. Ходит к её хате вечерами, стучит в окно, и это было бы смешно, если бы не было так мерзко. Левко собирает парубков. Ночь. Маски. Вымазанные сажей рожи. Они гоняют голову по всему хутору — тот мечется, ловит не тех, запирает в сарай свояченицу, винокура, чёрт знает кого — все в вывернутых тулупах, все на одно лицо. Хутор стоит на ушах. Голова багровеет. Десятские путают своих с чужими. Это как групповой чат, где кто-то скинул мем про начальника, и теперь все делают вид, что не при чём, а начальник скроллит и багровеет. Но главное — не здесь. Главное — у пруда. Левко засыпает на берегу. Или не засыпает. Вода светится. Из неё выходят девушки — белые, прозрачные, лунный свет проходит сквозь них, как сквозь кисею. Панночка просит: найди среди нас ведьму. Они водят хоровод, и одна — чуть другая. Чуть плотнее. Чуть жаднее хватает соседку за руку. Тело не так просвечивает. Левко указывает. Панночка улыбается — впервые за сто лет. А утром у Левка в руке — записка. С печатью комиссара. Голове приказано: женить сына. Немедленно. Голова читает, крутит бумагу, нюхает печать, проверяет подпись — настоящая. Откуда? Как? Кто передал? Мёртвая панночка платит свои долги. Ганна стоит на пороге. Левко идёт к ней через росу. Хутор ещё спит. Пруд молчит. Старый дом на берегу — окна по-прежнему заколочены, но кажется, что за одним из них кто-то только что задёрнул занавеску.