Ночь перед Рождеством

Чёрт крадёт луну. Сворачивает, суёт в карман, как салфетку со стола. Небо над Диканькой гаснет. Метель заметает тропинки. Весь хутор слепнет — и это личная месть: кузнец Вакула намалевал чёрта на церковной стене таким жалким, что в пекле до сих пор ржут. А в хате Солохи — трафик. Голова стучит в дверь — Солоха прячет дьяка в мешок. Чуб стучит — голова летит в мешок. Мешки стоят рядком, внутри — уважаемые люди хутора, поджавшие колени и задержавшие дыхание. Каждый думает, что он единственный гость. Как три вкладки с одним и тем же дейтинг-профилем, открытые на разных телефонах. Вакуле не до этого. Оксана крутится перед зеркалом — щёки горят, коса до пояса, в глазах ничего, кроме собственного отражения — и роняет: достань черевички, какие царица носит. Тогда — да. Она уверена, что это невозможно. Он уверен, что ему нечего терять. Кузнец выходит в метель. В кармане — чёрт. На душе — край. Хватает нечистого за хвост, крестным знамением прижимает к земле и садится верхом. Чёрт скулит, торгуется, извивается — но несёт. Через ночь, через пол-Украины, через облака — прямо в Петербург, во дворец, к императрице. Вакула падает на колени: черевички. Любые. Самые лучшие. Для неё. Ему дают. Обратно — тем же рейсом, только быстрее: чёрт уже не торгуется, чёрт хочет домой. Утро. Колядки. Парубки таскают мешки из Солохиной хаты — думают, там колбасы. Развязывают на площади. Из первого вываливается дьяк. Из второго — голова. Из третьего — Чуб, красный, с соломой в бороде. Хутор лежит от хохота. Собаки лают до обеда. А на пороге у Оксаны стоят черевички. Настоящие. Царицыны. Она берёт их в руки. Смотрит на Вакулу. И впервые не смотрит в зеркало.