Повесть о том, как поссорился Иван...

Иван Иванович носит бекешу из отличных смушек. Голова у него — как редька хвостом вниз. Он ест дыни, собирает семечки, подписывает их и дарит знакомым. Иван Никифорович — широкий, тихий, штаны такие, что в них можно спрятать двор с амбаром и птичником. Они соседи. Они друзья. Они ходят друг к другу пить чай и есть дыни, и это длится столько лет, что Миргород давно считает их одним целым. А потом Иван Иванович видит у соседа ружьё. Старое, ржавое, никому не нужное — висит на заборе, сушится рядом с бельём. Он хочет его. Предлагает обменять на бурую свинью с приплатой. Иван Никифорович отказывает. Иван Иванович настаивает. Голоса поднимаются. И тогда Иван Никифорович произносит слово. Гусак. Одно слово. Шесть букв. Ядерная боеголовка. Иван Иванович белеет. Уходит. Подаёт в суд. Иван Никифорович подаёт встречный иск. Бурая свинья — та самая, из-за которой всё началось — забегает в канцелярию и съедает судебную бумагу прямо со стола. Составляют протокол. На свинью. Год. Два. Пять. Десять. Оба ходят в суд как на работу. Оба тратят деньги на гербовую бумагу. Оба перестроили заборы так, чтобы не видеть соседский двор. Оба помнят каждое слово ссоры — и ни одного слова из тех лет, когда ели дыни вместе. Это как заблокировать друга из-за комментария под фоткой. Сначала — принцип. Потом — привычка. Через три года не помнишь, из-за чего именно, но разблокировать уже невозможно, потому что тогда придётся признать, что три года злости были впустую. И ты продолжаешь. Листаешь его профиль с фейка. Пишешь пост, который адресован ему, но «вообще ни о ком конкретном». 2026 год, а механика та же: гусак, свинья, протокол. Миргород. Лужа посреди площади. Дождь. Грязь. Два старика в одном городе, которые не разговаривают. Оба говорят: скоро решится. Оба врут. Ничего не решится. Суд будет идти, пока они не умрут, и, может, после. Скучно на этом свете, господа.