Ричард II

Ричард стоит в Вестминстере и снимает корону сам. Не срывают — снимает. Медленно, как обручальное кольцо после развода. Берёт зеркало, смотрит: то же лицо. Ни морщины, ни трещины. «Разве горе разрушило мои черты?» Бьёт зеркало об пол. Осколки — на мраморе. Болингброк стоит напротив и ждёт. Терпеливо, как человек в очереди, который знает, что его номер следующий. А начиналось — с сада. Англия — запущенный сад, сорняки душат розы, садовник обрезает ветки и объясняет подмастерью: король не полол. Не подрезал. Позволил фаворитам расти как хотят — Бэши, Грин, Бэгот, — а корни гнили. Королева подслушивает из-за изгороди и проклинает садовника. Он сажает руту на том месте, где упала её слеза. Вся политика — в одной клумбе. Ричард говорит. Боже, как он говорит. Каждый монолог — собор из слов, каждая метафора — витраж. Он сравнивает себя с Христом, предателей — с Иудами, слёзы — с дождём, который размывает его лицо с монет. Он — лучший поэт на худшем троне. Человек, который превращает собственную катастрофу в текст такой красоты, что забываешь: он сам её устроил. Сослал Болингброка. Отобрал наследство. Обложил страну налогами, чтобы финансировать войну в Ирландии. А когда Болингброк вернулся — «только за поместьем, только за тем, что моё по праву» — обнаружил, что вся Англия уже перешла на другую сторону. Замок Флинт. Ричард стоит на стене, Болингброк — внизу. «Спускайся, король, спускайся». И Ричард спускается. Каждая ступенька — акт отречения. Он знает. Он комментирует собственное падение в реальном времени, как человек, который пишет пост о том, что его уволили, пока ещё сидит за рабочим столом. Красиво. Точно. Бесполезно. Джон Гонт — дядя, старик, умирает. Последний монолог: «Этот трон королей, этот скипетровый остров, эта Англия…» — и дальше: «…сдана в аренду, как захудалое поместье». Ричард входит к умирающему и спрашивает про наследство. Гонт ещё тёплый — а король уже делит его деньги. Болингброк узнаёт. Болингброк возвращается. Помпи — лагерь Болингброка. Бывший союзник Ричарда, ещё один бывший, и ещё — все бывшие, как контакты, которые перетекают из одного телефона в другой при смене владельца. Епископ Карлайлский — единственный — встаёт и кричит: вы не имеете права судить помазанника. Его арестовывают. Правда не защищает. Правда просто стоит в наручниках и смотрит. Тюрьма Помфрет. Ричард один. Камера. Тишина. Он сравнивает свои мысли с людьми, которые населяют его одиночество: одни — короли, другие — нищие, все — недовольны. Музыка за стеной — кто-то играет, и ритм сбивается, и Ричард злится на фальшивую ноту, и тут же: «А сам я не слышал фальши в музыке своего правления?» Единственный момент настоящего понимания — в камере, где понимание уже ничего не стоит. Как осознать, что надо было ответить, через три дня после ссоры, лёжа в темноте. Входит убийца. Экстон. Ричард дерётся — впервые по-настоящему, впервые руками, а не словами. Убивает двоих. Третий добивает его. Болингброк — теперь Генрих IV — смотрит на тело. Говорит: я этого не приказывал. Может, правда. Может, нет. Тело лежит. Корона на голове нового владельца. Экстон стоит с окровавленным мечом и ждёт награды. Награды не будет. Убийцу отправляют прочь — потому что тот, кто пользуется грязной работой, не может позволить себе благодарить исполнителя. Новый король обещает крестовый поход — замолить кровь. Не поедет. Бессонница начинается сегодня и не кончится до смерти. Разбитое зеркало на полу. Лицо — в каждом осколке. Ни в одном — целиком.