Последний лист

Джонси лежит лицом к стене и считает. Не деньги, не дни — листья плюща за окном. Пневмония забрала почти всё: вес, цвет лица, желание есть суп, который Сью варит каждые два часа. Осталась одна идея — когда последний лист оторвётся от ветки, она уйдёт вместе с ним. Врач пожимает плечами: если пациент решил умереть, медицина бессильна. Шансы — один к десяти. Этажом ниже старик Берман пьёт дешёвое вино и сорок лет обещает написать свой главный холст. Сорок лет — ни одного мазка. Все в Гринвич-Виллидж знают его как неудачника с красным носом, который позирует молодым за четвертак и ворчит на сквозняки. Ноябрьский дождь хлещет всю ночь. Ветер рвёт ветки. Утром Джонси просит поднять штору — посчитать, сколько осталось. Один лист. Он держится. Ещё ночь — ливень, холод, темнота. Утро. Штора вверх. Лист на месте. Зубчатый, тёмно-зелёный, намертво вцепившийся в кирпичную стену. Джонси просит зеркало. Потом — бульон. Потом — подушку повыше. А Бермана увозят в больницу. Промок насквозь. Пневмония. Два дня — и всё. Возле его кровати находят кисти, палитру, зелёную и жёлтую краску. Стремянку, мокрую от дождя. Знакомо: лежать в три ночи, смотреть в потолок и решить, что всё кончено. Аренда, долги, пустой холодильник, ощущение, что ветка голая. А утром кто-то — не ангел, не герой, просто человек с соседнего этажа — делает одну вещь. Маленькую. Последнюю. Единственную, которая считается. Лист держится на стене. Краска не течёт.