Песня о Буревестнике
Песня о Буревестнике
Гроза, которую кто-то ждёт. Море чернеет, чайки стонут, пингвины прячут жирные тела в скалах. И только одна птица орёт от счастья.
Море. Не открыточное, не курортное — свинцовое, вздыбленное, с пеной, которая похожа на слюну бешеного животного. Тучи давят сверху, как ладонь на муравья. Всё живое — вниз, в щели, под камни, подальше от того, что идёт. Чайки мечутся над водой и стонут. Стонут — не кричат. Как люди в очереди, когда объявляют, что не успеют. Гагары тоже стонут. Пингвин — тот вообще забился в расщелину и трясётся: жирный, круглый, уверенный, что главное — не промокнуть. Глупый Пингвин робко прячет тело жирное в утёсах. Вот он — менеджер среднего звена, у которого ипотека и стабильность, и он точно знает: в грозу не высовываются. А над всем этим — Буревестник. Чёрная молния между тучей и волной. Он не прячется. Он не стонет. Он хохочет. Крылом срывает пену с гребня, взмывает — и рёв его похож не на птичий крик, а на человека, который наконец перестал терпеть. Вот что бьёт: не храбрость. Радость. Буревестник не стискивает зубы, не жертвует собой, не произносит речей. Он кайфует. Гроза — его стихия. Не испытание, а воздух, которым он наконец может дышать полной грудью. Все вокруг видят катастрофу, а он видит — наконец-то. Тучи сжимаются. Молнии бьют в море, и море ловит их и гасит в своей глубине. Ветер воет. Пена. Грохот. Волны рвутся к небу, как будто хотят схватить гром за горло. И голос — не птичий, не человечий, а какой-то третий, из-под рёбер: — Пусть сильнее грянет буря! Три часа ночи. Не спится. За окном — не шторм, но что-то назревает: в работе, в голове, в стране, в теле. Все вокруг советуют пересидеть. Не высовываться. Подождать, пока пронесёт. Лечь в утёс и не промокнуть. А внутри — чёрная птица, которая расправляет крылья и хохочет. Море. Тучи. Между ними — стрела. Буря ещё не грянула. Но Буревестник уже в воздухе.