Муму

Герасим — косая сажень в плечах, руки как лопаты, и абсолютная, запечатанная тишина внутри. Его забрали из деревни в московский барский дом, как мебель. Поставили во двор. Он мёл, таскал, колол — и молчал, потому что иначе не умел. Он полюбил прачку Татьяну. Тихо. Дарил ей пряники, расчищал дорогу перед ней, отгонял других. Барыня решила выдать Татьяну за пьяницу-башмачника. Герасиму объяснили жестами. Он ушёл к себе и лежал в каморке сутки, лицом к стене. Как лежат в съёмной квартире, когда всё решили без тебя. Потом — щенок. Мокрый, в канаве. Герасим достал, принёс, выкормил из блюдечка. Муму — единственное имя, которое он мог произнести. Два слога мычанием. Она спала у его кровати, утром ждала у двери, бежала рядом с метлой. Впервые кто-то выбрал его. Не по приказу, не по расписанию — просто ткнулась носом в ладонь и осталась. Барыня — капризная, бессонная, из тех, кто путает власть с заботой — увидела собаку, умилилась, потом обиделась, что Муму на неё рыкнула. Приказ: убрать. Дворня бегала, ловила, прятала, пытались продать — Муму возвращалась. К нему. Последний вечер. Трактир. Герасим заказал щей с мясом и смотрел, как Муму ест. Потом взял два кирпича, сел в лодку, выгреб на середину реки. Вот что бьёт: он мог уйти. Мог забрать собаку и уйти. Он — самый сильный человек в этом дворе. Но крепостной не знает, что можно — уйти. Это вшито глубже, чем язык. Глубже, чем глухота. Он потом действительно ушёл. Пешком, по шоссе, обратно в деревню. Шагал широко, глядел на небо, и рот его был закрыт. Барыня велела вернуть — потом махнула рукой: да на что он мне. Герасим дошёл. Жил один. Больше ни одной собаки. Ни одной женщины. Работал за четверых. Тридцать страниц — и в горле ком размером с кирпич.