Записки сумасшедшего

Аксентий Иванович Поприщин сидит в департаменте и чинит перья. Точит кончики. Подаёт директору. Директор не смотрит на него — как не смотрят на кнопку в лифте. Поприщин влюблён в директорскую дочь Софи. Она проходит мимо — шёлк, духи, каблучки по паркету — и тоже не смотрит. Никто не смотрит. И вот на улице две собачки обмениваются записками. Меджи и Фидель. Поприщин подбирает письма. Читает. Почерк — мелкий, собачий, но разборчивый. Меджи пишет Фидели про хозяйку, про камер-юнкера, который ухаживает за Софи, про то, что Поприщин похож на черепаху в мешке. Он читает это — и не обижается. Он уже выше обид. Он уже начинает понимать то, чего не понимает никто. Дата в дневнике: «Мартобря 86 числа». Потом — «Числа не помню. Месяца тоже не было. Было чёрт знает что такое». Календарь ломается раньше, чем человек. Как уведомления, которые приходят в три ночи, и ты не помнишь — утро сейчас или вечер, понедельник или суббота, и когда ты в последний раз выходил из квартиры. А потом — ясность. Абсолютная, хрустальная. Испанский престол пуст. Фердинанд VII мёртв. Наследника нет. И Поприщин понимает: это он. Он — Фердинанд VIII. Всё сходится. Он шьёт себе мантию из нового вицмундира. Ждёт депутацию из Мадрида. Вместо Мадрида приезжают санитары. Жёлтый дом. Бритая голова. Холодная вода на темя — льют тонкой струйкой, долго, методично. Поприщин не понимает: это испанская инквизиция? Обычай такой? Он терпит. Он же король. И в самом конце — крик. Без короны, без мантии, без Испании, без Софи, без собачьих писем, без чернил, без перьев, без должности, без имени. Голый человек в казённой рубахе: «Матушка! Пожалей о своём больном дитятке!.. А знаете ли, что у алжирского дея под самым носом шишка?» Обрыв. Последняя фраза — как нога, соскользнувшая со ступеньки. Он уже не здесь. Он уже нигде. Самое страшное — не безумие. Самое страшное — что до безумия его жизнь была хуже. Перья. Директор. Невидимость. Хотя бы королём Испании его кто-то заметил.