Рубаи. Переводы И. И. Тхоржевского

Третий голос. Третий инструмент. Не флейта, не виолончель — аккордеон на базарной площади. Тхоржевский сделал то, чего не делал никто: он перевёл Хайяма так просто, что строки стали анонимными. Стали фольклором. Стали тем, что бабушка говорит, не зная, что цитирует перса XI века. «Чем за общее счастье без толку страдать — лучше счастье кому-нибудь близкому дать». Это не звенит, как у Бальмонта. Не щёлкает, как замок. Это ложится, как хлеб на стол — без церемоний, без претензий на красоту. И именно поэтому попадает. Харчевня. Кто-то спорит о Боге, кто-то — о смерти. Хайям сидит в углу и роняет четыре строки. Тхоржевский переводит их так, будто подслушал в курилке: ровно, буднично, с лёгкой усмешкой человека, который давно перестал спорить. Вот про судьбу — мол, небесный гончар уже слепил твой кувшин, и трещина в нём была до тебя. Вот про рай — мол, обещают сады и вино после смерти, так вино-то и здесь есть, зачем ждать. Вот про мудрость — мол, учёные спорят тысячу лет, а виноградная лоза молчит и даёт плод. Никакого тумана. Никакого серебра. Русский язык в режиме разговора на кухне в два часа ночи, когда чайник закипел третий раз, а уходить не хочется, потому что кто-то наконец говорит вещи, которые ты всегда знал, но не мог сформулировать. Именно Тхоржевский — причина, по которой половина русскоязычного интернета цитирует Хайяма, не подозревая, что цитирует Тхоржевского. Он растворился в тексте. Исчез. Остался только голос — тёплый, трезвый, без иллюзий. Открой на любой странице. Не нужен контекст, не нужен Нишапур, не нужен XI век. Нужна только секунда тишины между двумя уведомлениями.