Рубаи. Переводы К. Д. Бальмонта

Один и тот же сад. Один и тот же кувшин. Но свет падает иначе. Бальмонт — поэт, у которого даже согласные звенят. Он берёт хайямовский скептицизм, этот сухой персидский ветер, и пропускает через витражное стекло Серебряного века. Рубаи становятся не короче, не длиннее — но другими. Где оригинал щёлкает как замок, перевод поёт как струна. Где оригинал ставит точку, Бальмонт ставит многоточие и полутон. Роза. Она здесь на каждой странице. Но это не ботаника и не декор — это таймер. Роза цветёт утром, к вечеру — лепестки на земле. Между утром и вечером — вся жизнь. Вся. И Бальмонт обращается с этим образом так, будто сам стоит в том саду и считает секунды. Вот строки про гончара, который лепит чаши из праха умерших. Хайям говорит это с усмешкой учёного. Бальмонт — с дрожью визионера. Тот же смысл. Другая температура. Вот мудрец отказывается от рая, потому что рай — потом, а вино — сейчас. В бальмонтовской версии это звучит не как бунт, а как молитва наоборот. Как будто отказ от обещанного завтра — самый честный акт веры. Три часа ночи, экран ноутбука единственный свет в комнате, и в голове крутится одно: что я делаю, зачем, для кого. Открываешь наугад — и Бальмонт поёт голосом перса, умершего девятьсот лет назад: мгновение в саду с другом стоит больше, чем оба мира. И ты закрываешь ноутбук. Это не дубликат. Это второй инструмент, играющий ту же мелодию. Виолончель после флейты. Кто-то услышит впервые именно так — через серебряный звон, через бальмонтовский туман, через розу, которая опадает медленнее, но всё равно опадает.