Яма

Женька смеётся громче всех, пьёт больше всех и единственная говорит клиентам в лицо то, что о них думает. У неё сифилис. Она об этом знает. Она никому не скажет. Она будет целовать каждого — студента, офицера, чиновника — с весёлой ненавистью человека, которому нечего терять. Это не месть. Это арифметика: они приходят сюда за удовольствием, а уходят с тем, чем наградили её. Любка — другая. Тело как валюта, ничего личного. Она откладывает деньги, считает медяки, мечтает о лавке. Тамара нашла бога и читает Евангелие между визитами. Паша тихая, как мебель. Тридцать женщин — тридцать способов не сойти с ума в комнатах с красными обоями и запахом дешёвых духов, перебивающих другой запах. А потом приходит Лихонин. Студент. Идеалист. Решает спасти одну — Любку. Забирает к себе, одевает, учит. Друзья аплодируют. Через месяц он не может на неё смотреть. Через два — она не может смотреть на себя. Спасение оказывается ещё одной комнатой, только без честного ценника на двери. Внизу — экономка Эмма Эдуардовна ведёт бухгалтерию. Доктор Симанов приходит на осмотры и молчит. Хозяйка Анна Марковна жалуется на расходы. Всё работает как часовой механизм. Полиция получает свою долю. Город делает вид, что Ямской улицы не существует. Знакомое ощущение — когда проходишь мимо чего-то, что все видят, но никто не называет вслух. Рабочий чат, где все знают, что происходит, но пишут «всё ок». Система, в которой каждый винтик уверен, что он-то ни при чём. Женька стоит у окна. За окном — весна. Сирень. Нормальный город с нормальными людьми. Она закуривает и улыбается — зубы уже шатаются.