Маленькие трагедии

Сальери разливает вино. В одном бокале — яд. Он знает, в каком. Моцарт — нет. Моцарт смеётся, играет что-то новое прямо за столом, между глотками, и это «что-то новое» — Реквием. Сальери слушает и плачет. Не от раскаяния — от красоты. Он восемнадцать лет разбирал музыку, как часовщик разбирает механизм: шестерёнка, пружина, баланс. Он знает всё. Моцарт не знает ничего — и пишет то, что Сальери не напишет никогда. Бокал поднят. Моцарт пьёт. Кто не травил чужой бокал — тот не сидел в три ночи над чужим портфолио, понимая, что человек делает за выходные то, на что ты потратил годы. Зависть — не к деньгам, не к славе. К лёгкости. К тому, как кто-то просто берёт и делает, пока ты просто берёшь и считаешь. Подвал. Сундуки. Барон спускается к своему золоту, как к любовнице. Открывает крышку, зажигает свечу — и лицо меняется. Он не жадный. Жадные тратят. Он — другое. Он чувствует власть. Каждая монета — чья-то судьба: вдова плакала, мошенник врал, должник повесился. Барон собирает не деньги — он собирает чужую боль, спрессованную в металл. Наверху его сын голодает. Буквально: нечем заплатить за ужин. Отец сидит на миллионах и не даст ни копейки. Они встретятся у герцога, сын бросит перчатку, отец подберёт. Перчатка — вместо разговора, который оба не умеют начать. Дон Гуан стучит в дверь. За дверью — вдова человека, которого он убил. Он это знает. Она — нет. Он целует ей руку и приглашает мужа на ужин. Мужа, который — статуя на кладбище. Каменный командор. Шутка. Статуя кивает. Не шутка. Вечером — стук. Тяжёлый, каменный, от которого дрожит пол. Дверь открывается. Каменная рука протянута. Дон Гуан берёт её — и проваливается. Последнее, что он чувствует, — холод мрамора. Чума в городе. Улицы пустые. Телеги с трупами. Посреди всего этого — накрытый стол, вино, свечи, люди. Пир. Мэри поёт о том, как возлюбленный не подходит к больной, а Луиза падает в обморок от проехавшей телеги с мёртвыми. Вальсингам — председатель — встаёт и поёт гимн чуме. Не от безумия. От ясности. Когда всё кончено, когда завтра — вопрос, а не факт, — страх превращается в электричество. Священник приходит и требует: разойдитесь, это кощунство. Вальсингам не уходит. Священник уходит. Стол стоит. Четыре вечера. Золото, яд, камень, чума. В каждом — человек, который дошёл до точки, где нормальные правила больше не работают. Где единственный честный жест — безумный. Моцарт допивает бокал. Статуя сжимает руку. Барон падает. Вальсингам сидит за столом — один — и молчит.