Светлана

Крещение. Девушки бросают башмачки за ворота, льют воск, поют. Светлана молчит. Её жених пропал — ни письма, ни слова, ни следа. Подруги тащат к зеркалу: давай, загадай, он придёт. Два прибора на столе, свеча, тишина. Ждёшь, пока в зеркале шевельнётся что-нибудь. Знакомое чувство — когда обновляешь экран, обновляешь, обновляешь, и вот наконец: уведомление. Он приходит. Шёпот: «Едем». Сани летят, луна белая, снег хрустит — всё как надо, всё красиво, только жених молчит. Молчит так, что от этого молчания мёрзнут руки. Церковь на пути — внутри гроб, чёрный поп, заупокойная служба. Сани не останавливаются. А потом — хижина. Гроб. Мертвец поднимается. И это он. Тот, кого она звала. Тот, по кому скучала. Он тянет руки — не обнять, а забрать. Между ней и мёртвым женихом — белый голубь. Садится на грудь, раскрывает крылья. Не ангел с картинки, не спецэффект — просто тёплое, живое, светлое, что встаёт стеной между человеком и тем, что хочет его утащить в темноту. Светлана просыпается. Солнце. Петух орёт. За окном — сани, настоящие, и в них — живой, тёплый, не молчащий. Весь ужас уместился в одну январскую ночь. Весь свет — в одно утро. Между ними — несколько строф, от которых перехватывает горло. Русская зима здесь не декорация. Она — действующее лицо: красивое, ледяное, равнодушное. И в самом её сердце — девушка, которая хотела просто узнать, всё ли будет хорошо. Голубь на груди. Снег за окном. Колокольчик вдалеке — всё ближе, ближе.