Серая шейка

Стая уходит на юг. Все — на юг. А она стоит на берегу и смотрит, как точки в небе становятся меньше, меньше, пока не сливаются с облаками. Крыло висит. Крыло не работает. Мать плачет в полёте — но летит. Остаётся озеро. Каждое утро оно чуть меньше, чем вчера. Лёд нарастает с краёв — медленно, как тревога, которую сначала не замечаешь, а потом она уже везде. Полынья — пять метров, три, два. Серая Шейка плавает кругами по тому, что осталось от её мира. А на берегу — Лиса. Каждый день приходит, садится, смотрит. Не торопится. Знает, что лёд сделает работу за неё. Иногда разговаривает — ласково, почти заботливо. Так разговаривают те, кто уже всё решил. Между ними — заяц. Маленький, бесполезный, перепуганный. Ничем не может помочь. Но приходит. Каждый день приходит и сидит рядом. Просто чтобы она знала: кто-то видит. Это ощущение — когда пространство сжимается. Когда арендодатель повышает, а зарплата нет. Когда варианты заканчиваются по одному, тихо, как лёд нарастает ночью. И ты плаваешь кругами по тому, что осталось. Но вот что: зима — не финал. Зима — это то, что между. Выстрел. Лиса бежит. Старик в тулупе поднимает утку, прячет за пазуху. Тёплые руки, запах табака и шерсти. Серая Шейка закрывает глаза. Полынья замёрзла. Но она уже не там.